Карта тела

Когда всё закончилось, они ещё долго лежали молча. Окно было открыто настежь. Из внутреннего дворика доносились голоса, стук посуды и старый вентилятор, который скрипел так размеренно, будто пересчитывал минуты чужой жизни. Где-то за домами начиналось море, но увидеть его отсюда было невозможно. В Старой Гаване море часто существовало только по запаху.

Она первой поднялась с кровати, надела платье без белья и босиком прошла на кухню. Через минуту вернулась с двумя маленькими стаканами рома. Один поставила перед ним.

-- Здесь всегда так жарко? - спросил он.

-- Нет. Иногда ещё жарче.

Он улыбнулся. Ему нравилось, что она не пыталась быть загадочной. Они познакомились несколько часов назад в маленьком баре возле площади. Он запомнил только её смех и то, что она ни разу не спросила, из какой он страны. Это показалось почти роскошью. Обычно иностранца сначала спрашивали о паспорте, потом о деньгах и лишь потом о нём самом.

Она сидела на краю кровати и медленно пила ром.

-- Ты всё время молчишь после любви? - спросил он.

-- Нет. Только после хорошей.

Он хотел ответить чем-нибудь лёгким, но она уже смотрела ему за плечо.

-- У тебя там комар, - сказала она.

-- Убей.

Она хлопнула ладонью по его спине. Не больно, но уверенно. Потом вдруг не убрала руку. Он почувствовал её пальцы у лопатки, потом ниже, у позвоночника.

-- Что? - спросил он.

-- Ничего.

-- Комар выжил?

-- Нет.

Она взяла со стола салфетку, смочила её ромом и вытерла место укуса. Потом задержалась ещё на секунду.

-- У тебя родинка не там.

-- По сравнению с чем?

-- Не знаю.

Она сказала это так, что он повернулся. Она смотрела не на него, а на его спину, как человек смотрит на знакомую улицу после ремонта: вроде всё на месте, но вход исчез.

-- Ты уже видела мою спину?

-- Нет.

-- Тогда откуда знаешь, где ей быть?

-- Я не знаю. Просто рука пошла не туда.

Он рассмеялся, но смех вышел слабый. Она не поддержала его. Пошла к окну, закурила и стала смотреть вниз, во двор. Там женщина в халате мыла пластиковое ведро. Рядом мальчик пытался поймать ящерицу под перевёрнутым тазом.

-- Когда я была маленькой, - сказала она, - у моей матери была подруга. Она говорила, что у каждого человека на спине есть карта места, куда он никогда не попадёт.

-- Хорошая профессия. Пугать детей.

-- Она не пугала. Она шила платья.

-- Ещё лучше.

-- Иногда к ней приходили женщины и просили посмотреть спину мужа.

-- Зачем?

-- Чтобы понять, вернётся он или нет.

-- И помогало?

-- Мужчины всё равно не возвращались. Но женщины после этого хотя бы знали, что виноват не только ром.

Он сел и взял стакан. Ром был тёплый. Тёплый ром похож на признание, которое слишком поздно сделали.

-- А ты теперь проверяешь туристов?

-- Нет. Туристы всё равно уезжают.

-- Очень удобно. Твои карты всегда правы.

Она улыбнулась, но не весело.

-- Я не умею читать карты.

-- Тогда в чём проблема?

-- В том, что твою я помню.

Вот тут он перестал пить.

Она не стала объяснять. Это было хуже объяснения. Она стояла у окна, держала сигарету в пальцах и смотрела во двор, будто сказала не ему, а самой жаре. Он ждал продолжения, но она молчала. Внизу таз перевернулся, ящерица исчезла, мальчик победно закричал, хотя победы уже не было.

-- Откуда? - спросил он.

-- Не знаю.

-- Так не бывает.

-- На Кубе многое не бывает, но всё равно происходит.

Он встал, подошёл к маленькому зеркалу над раковиной и попытался рассмотреть спину, повернувшись боком. Увидел плечо, кусок лопатки, тёмную точку, потом ничего. Зеркало было старое, с пятнами по краям, и отражение в нём выглядело так, будто принадлежало не настоящему времени, а дешёвому сну.

-- Дай мне ещё одно зеркало.

-- Нет.

-- Почему?

-- Потому что ты начнёшь искать то, что я сказала. А это плохой способ смотреть на себя.

Она затушила сигарету о край тарелки. Потом подошла и встала позади него. Теперь он видел в зеркале её лицо над своим плечом.

-- Здесь должна быть линия, - сказала она и провела пальцем от шеи к правой лопатке. - Потом вниз. Потом сюда. И здесь маленькая точка, которой у тебя нет.

-- Может, ты видела кого-то похожего.

-- Спины не бывают похожими.

-- Бывают. Люди вообще скучно устроены.

-- Нет. Лица похожи. Спины нет. На лице человек всю жизнь врёт. Спина не умеет.

Это прозвучало глупо, но убедительно. Некоторые глупости вообще держатся лучше умных мыслей, потому что стоят не на логике, а на опыте.

Она убрала руку.

-- Забудь.

-- Уже не получится.

-- Получится. Мужчины хорошо забывают то, что им неудобно помнить.

Он хотел возразить, но в этот момент из кухни донёсся тонкий звон. Не сильный. Просто что-то стеклянное треснуло от жары. Она ушла посмотреть. Он остался перед зеркалом и внезапно вспомнил двор, которого никогда не видел: белую стену, ржавый кран, женщину в жёлтом платье, которая стояла к нему спиной и смеялась. Воспоминание было таким коротким, что могло оказаться не воспоминанием, а ошибкой крови. Но оно пришло с запахом. Сначала ром, потом влажная известка, потом манго, раздавленное на солнце.

Она вернулась.

-- Что с тобой?

-- Ничего.

-- Ты побледнел.

-- Здесь невозможно побледнеть. Слишком жарко.

Она посмотрела на него внимательно. Теперь уже не на спину.

-- Что ты вспомнил?

-- Не знаю.

-- Скажи.

-- Стену. Кран. Женщину в жёлтом платье.

Стакан в её руке чуть дрогнул.

-- Какой кран?

-- Ржавый. У стены.

-- Во дворе?

-- Наверное.

Она поставила стакан на стол.

-- Его сняли пятнадцать лет назад.

-- Какой ещё "его"?

-- Кран.

-- Я мог видеть старую фотографию.

-- Нет.

-- Почему нет?

-- Потому что фотография висит у моей тёти. В Камагуэе. И на ней никого нет в жёлтом платье.

Он сел на кровать. Комната стала теснее. Не страшнее, нет. Просто вещи придвинулись: стаканы, тарелка с окурком, простыня на полу, её платье, его рубашка на стуле. Всё стало слишком подробным.

-- Кто была женщина? - спросил он.

Она не ответила.

-- Ты знаешь?

-- Моя мать.

Он посмотрел на неё. Потом на окно. Потом снова на неё. Это был тот момент, когда нормальный человек должен был засмеяться, одеться, оставить деньги на столе и уйти. Но он не ушёл. Возможно, потому что у него не было наличных мелких купюр. Возможно, потому что память уже открыла дверь, которой в комнате не было.

-- Я не мог знать твою мать.

-- Конечно.

-- Сколько ей лет?

-- Она умерла.

-- Когда?

-- Пятнадцать лет назад. В тот год, когда сняли кран.

Они молчали. Во дворе снова закричал мальчик. Где-то включили радио, и голос диктора объявил что-то бодрое, государственное и совершенно бесполезное.

-- А карта? - спросил он.

-- Что карта?

-- На моей спине. Почему ты её помнишь?

Она медленно села рядом с ним.

-- Потому что в детстве я видела мужчину с такой спиной.

-- Где?

-- В комнате моей матери.

-- Это невозможно.

-- Он стоял у окна. Я помню только спину. Мать сказала, чтобы я вышла.

-- И ты думаешь, это был я?

-- Нет.

-- Тогда кто?

-- Я думала, что отец.

-- А теперь?

Она коснулась пальцем его плеча, но уже без прежней уверенности.

-- У отца не было этой линии.

Он хотел сказать, что она путает, что детская память лжёт, что люди придумывают себе узоры там, где есть только кожа. Всё это было разумно и почти наверняка верно. Но перед тем как он успел заговорить, он вспомнил ещё одну вещь. Не образ. Не запах. Фразу. Женский голос говорил по-испански: "Не смотри на него, он всё равно не останется". Он не знал испанского достаточно хорошо пятнадцать лет назад. Он вообще не был на Кубе пятнадцать лет назад. Но фраза пришла целиком, с интонацией, с усталостью, с тем коротким смешком в конце, каким женщины иногда прикрывают унижение.

-- Что она сказала? - спросила она.

-- Кто?

-- Моя мать. Ты сейчас слушал её.

Он встал. На этот раз действительно начал искать рубашку.

-- Это уже слишком.

-- Да.

-- Ты это подстроила?

-- Как?

-- Не знаю. Туристы идиоты. Может, у вас тут такой номер.

-- С родинками?

-- С чем угодно.

Она не обиделась. Это было хуже. Обиды возвращают разговор на землю, а она осталась там, где была.

-- Можешь уйти, - сказала она.

Он нашёл рубашку, но не надел. Стоял с ней в руках. Пот стекал по груди. Снаружи пахло жареным маслом и морем, которого не было видно.

-- Как её звали? - спросил он.

-- Исабель.

Имя ударило не в голову, а ниже, в солнечное сплетение. Он никогда не любил это выражение, солнечное сплетение, слишком медицинское для боли и слишком красивое для страха. Но сейчас другого места для удара не было. Исабель. Он знал это имя. Не как знают имя женщины. Не как знают имя матери чужой женщины. А как знают слово, которое однажды видел во сне и после пробуждения стыдился записать.

Он сел обратно.

Она смотрела на него без торжества.

-- Я ничего не понимаю, - сказал он.

-- Я тоже.

Это была первая фраза, которой он поверил полностью.

Вечером он всё-таки ушёл. Не сразу. Они больше не занимались любовью. Это было бы слишком простым способом вернуть телу власть над тем, что тело само и открыло. Она дала ему манго в дорогу, хотя ему было идти всего три квартала. Манго было мягкое, с тёмным пятном у основания. Он нёс его в руке и чувствовал, как сок проступает через кожицу.

На углу он остановился у лавки, где продавали открытки, батарейки и дешёвые зеркала. Купил маленькое круглое зеркало с пластиковой ручкой. В комнате, которую он снимал, долго ставил его напротив настенного зеркала, пока наконец не увидел свою спину целиком. Родинки действительно складывались в линию от шеи к правой лопатке, потом вниз, потом к ребру. Одна точка отсутствовала. Та самая, о которой она сказала.

Он стоял так несколько минут. Потом увидел под кожей, чуть ниже лопатки, совсем маленьное потемнение. Не родинку. Ещё нет. Только намёк на неё, будто точка возвращалась издалека и пока не решила, останется ли.

Утром он проснулся от стука в дверь. Хозяйка принесла кофе и сказала, что ночью умерла женщина из соседнего дома. Он спросил какая. Хозяйка пожала плечами и сказала имя, которое он уже знал.

Исабель.

-- Но она умерла пятнадцать лет назад, - сказал он.

Хозяйка посмотрела на него без удивления.

-- Здесь многие умирают не сразу, - сказала она. - Особенно женщины.